Извините, вы уже голосовали за эту статью!
5       12345 1 голос
Ø
Жалоба:
 
Есть причина пожаловаться?

Статья добавлена 19 августа 2009, в среду, в 12:43. С того момента...

2981
просмотр
0 добавлений в избранное
0 комментариев

Представлена в разделах:


Жидкая резина
100bud.com

Top 5 àвтора:

Интервью с писателями: Габриэль Гарсиа Маркес

ответ на статью «Вудсток 1969. Как это было»
Автор: Моррисон
Тема:

Сообщение:
 
Написать автору
 

Габриэль Гарсия Маркес, автор "100 лет одиночества" и лауреат Нобелевской премии по литературе, рассказывает о зависти к Фиделю Кастро, своем легендарном двойнике и предлагают свой вариант того, как избежать величайшей трагедии.

Вы удовлетворены своей жизнью и карьерой?

Мой ответ на этот вопрос будет положительным. В моем положении было бы по меньшей мере странно говорить о неудовлетворенности своей жизнью и карьерой. Хотя, точнее сказать, не в моем положении, а в моем возрасте. В 76 лет брыкаться, кривляться и строить из себя пожилого господина с «вечно юной душой », мечтающего «все начать сначала», – глупо. Я не Фидель Кастро, который и сейчас готов очертя голову броситься в омут и живет с каким-то неестественным юношеским задором. В чем-то я завидую ему.

Не могу сказать, что меня удручают мои отнюдь не малые года. Я всегда был готов к старости. В возрасте десяти лет я имел прозвище «Старикан», потому что хотел казаться намного старше и, по мнению моих ровесников, мыслил и рассуждал как старый человек. Это непреодолимое желание казаться старше своих лет еще долго преследовало меня. Я часто ловил себя на мысли, что разговариваю как дедушка.

Знаковым рубежом моей жизни и писательской карьеры, которого я ждал и боялся почти полвека, было написание мемуаров. Я как мог оттягивал этот момент, поскольку не горел желанием подводить итоги своего существования на Земле, а хотел просто жить. И потом, я всегда рассказывал вымышленные истории, всякие небылицы, а тут надо доверить читателям самую настоящую «голую» правду. Два года назад я перешагнул этот рубеж, опубликовав первый том мемуаров «Жить, чтобы рассказать о жизни». Все 579 страниц этой книги – чистая правда от Габриэля Гарсиа Маркеса. Записывать свои воспоминания я начал еще в 1989 году, но даже к 2002 году они не сложились в нечто, более или менее годившееся для публикации. Но мои издатели были иного мнения. Они подгоняли, торопили меня и буквально вырвали рукопись из моих рук. Мне пришлось вносить поправки – а их было более четырехсот – в уже набранный текст. В самый последний момент я включил эпиграф, отражающий лейтмотив книги: «Жизнь – это не то, что было пережито, а то, что ты об этом помнишь и то, как ты об этом рассказываешь».

Перейдя свой Рубикон, я обнаружил, что человек по имени Габриэль Гарсиа Маркес давно живет несколькими, как минимум двумя, жизнями. Одна из них – моя собственная, которую я знаю, по которой иду и которой дорожу. Другая же существует совершенно независимо, автономно от меня и имеет ко мне опосредованное отношение. В этой другой моей жизни подчас происходит то, что я сам не отваживаюсь делать.

Такое раздвоение произошло после того, как на меня обрушилась известность. В газетах и журналах стали появляться статьи и заметки о моем участии в мероприятиях, о которых я и понятия не имел. Из пе- чати я узнаю о прочитанных мною в разных уголках земного шара лекциях, о своем присутствии на конференциях, презентациях, приемах, обнаруживаю интервью с собой. Самое удивительное то, что хотя я этих интервью не давал, я готов подписаться под каждым словом. В моих интервью, выдуманных до последней точки, как ни странно, лучше, чем в интервью реальных, излагаются мои мысли, взгляды, вкусы.

И это еще что! Сколько раз, бывая в гостях у друзей, я незаметно проникал в библиотеку, отыскивал там свои книги, чтобы поставить автограф, и обнаруживал, что они уже надписаны моим почерком, моими излюбленными черными чернилами и в моем торопливом стиле. Я так ни разу и не решился признаться своим друзьям, обведенным кем-то вокруг пальца, что эти автографы – не мои. Доказать это было бы практически невозможно. К тому же, я не хочу, чтобы меня считали старым маразматиком.

Но и этим деяния моего таинственного двойника не ограничиваются. Путешествуя по миру, я везде встречаю людей, которые виделись со мной там, где меня никогда не было, и хранят о нашей встрече теплые воспоминания. Немало и тех, кто дружит или хорошо знаком с каким-нибудь моим родственником, который, судя по описаниям, оказывается лишь двойником настоящего члена моей семьи, да и то растерявшим почти все черты оригинала. В Мехико долгое время я регулярно встречал человека, рассказывавшего мне во всех живописных подробностях о буйных пьянках, в которых он участвовал вместе с моим братом Умберто из Акапулько. Однажды он сердечно поблагодарил меня за оказанную через брата услугу. Много лет я не мог собраться с духом признаться этому сеньору, что у меня нет никакого брата Умберто из Акапулько.

Подобных случаев в моей жизни было великое множество. Некоторые из них, наиболее примечательные, лет шестнадцать назад я собрал в статью, которую назвал «Мое второе «Я». Я питал надежду, что мой двойник, прочитав эту статью, забеспокоится, что его «подвиги» стали достоянием гласности и прекратит вытворять неизвестно что от моего имени. Но не тут-то было. До сих пор до меня доносится эхо проделок моего второго «Я».

В последние годы конфузы, связанные с моей персоной, приобрели мрачный и даже жутковатый характер. Средства массовой информации с непонятным усердием начали меня хоронить. Много раз, включая телевизор или радио, я слышал загробный голос ведущего, сообщавшего: «Сегодня ушел из жизни Габриэль Гарсиа Маркес». Одно время меня это бесило, но в конце концов я свыкся с известиями о собственной смерти, случающейся не реже, чем раз в два месяца. Недавно в одном ресторане в Мехико журналист сказал мне: «Маэстро, сегодня утром по радио объявили, что Вы скончались». Мне ничего не оставалось, как ответить: «Ну вот Вы и видите меня – совершенно скончавшегося». А пару лет назад какой-то умник разместил в Интернете прощальное письмо человечеству, якобы написанное мной. Я испытываю стыд и горечь, когда искренне любящие меня и искренне любимые мной поклонники принимают такую банальную пошлость за мое сочинение.

Все это, так сказать, издержки излишней известности. И ничего с этим не поделаешь. «Мое второе «Я» разгуливает по белу свету, не имея моего согласия, купается в лучах моей славы, делает все, что душе угодно и, наверное, даже не представляет, насколько мы не похожи. Пока оно, удовлетворенное моей жизнью и карьерой, наслаждается своим воображаемым существованием, я продолжаю стареть за письменным столом, тоскую по былому в гордом одиночестве и кручусь в этой жизни, как могу.

Ваши планы на будущее?

Мои личные планы – продолжать писать. Без своей работы я не смогу прожить и дня. Так что я тешу себя надеждой на то, что Всевышний даст мне силы реализовать все планы. В последние лет шесть я стал замечать за собой, что постоянно тороплюсь. Тороплюсь жить. Тороплюсь завершить мемуары. Тороплюсь сделать множество самых разнообразных вещей. Но при этом я стараюсь жить, как жил всегда. У меня по-прежнему есть масса желаний и не одна мечта. Одно из желаний, боюсь неосуществимое, – вернуть своих старых друзей. И смерть – не единственная преграда между нами. Есть еще одно обстоятельство. Часто мы с Мерседес остаемся вечером дома совсем одни и всей душой желаем, чтобы нам позвонили друзья и пригласили в гости или еще куда-то. К сожалению, они заранее уверены, что трубку снимет живой памятник и непременно заявит, что у него сегодня важный прием или что он занят написанием очередного эпохального романа и не собирается тратить свое драгоценное время на пустяки. Эта ситуация удручает. Вскарабкавшись на вершину, я огляделся и испугался: вокруг никого нет. Необычайно страшно быть в изоляции при том, что почти 24 часа в сутки находишься у всех на виду. Вот оно – настоящее одиночество, которое так занимало меня всю мою писательскую жизнь. Власть одиночества и одиночество власти – главные темы моих романов, рассказов и повестей. Судьба сыграла со мной злую шутку: на закате жизни я сам оказался заперт в одиночество; одиночество славы, очень похожее на одиночество власти. Яркий пример одиночества власти – мой старинный друг и глубокоуважаемый мной национальный лидер Фидель Кастро, хотя сам он, мягко говоря, не разделяет эту мою теорию.

В чем для Вас смысл жизни?

В том, чтобы реализовать себя, осуществить свою Главную Мечту и познать истинную любовь. У вашего журнала замечательное название – «Развитие личности ». Человек не может стать личностью и тем более развиваться как личность, не вступив на свой собственный, данный ему Всевышним путь. Каждый из нас должен прожить именно свою, а не чью-нибудь жизнь. Это величайшая трагедия – уже в зрелом возрасте обернуться назад и осознать: все, что было в прошлом – не твое, чужое, непонятное, ненужное; впереди же – сплошная неопределенность и … тотальное одиночество. Замкнутый круг… Что касается меня, то смысл моей жизни состоит в том, чтобы жить в полную силу и рассказывать о жизни.

Жизнь не может состояться без настоящей любви. Чувство любви дает стимул жить, украшает жизнь. Без любви жизнь не просто скучна. Она бессмысленна и бесполезна. Сердце, не пораженное вирусом любви, самым прекрасным и желанным недугом, черствеет, чернеет и рассыпается. Человек умирает из-за того, что его сердце перестает любить. Или устает любить. Если бы этого не происходило, весь мир, все человечество были бы совсем другими.

Вы согласны с Хемингуэем, что вдохновение приходит во время работы?

Да, вдохновение приходит, на мой взгляд, только во время работы. Существует романтическая концепция: вдохновение — нечто вроде божественной благодати, с ним работается лучше, чем когда его нет. Моя концепция вдохновения гораздо более "рабочая". Думаю, нас действительно посещает особое состояние воодушевления, когда все вдруг начинает получаться, как будто на самом деле существует магическая благодать, как будто кто-то тебе диктует. Но это состояние не может прийти к тебе ни на улице, ни в постели, это случается, лишь когда работаешь. Наступает мгновение, когда слияние с темой становится таким, что и в самом деле владеешь темой больше, чем она владеет тобой. В такие мгновения мысли рождаются в голове так свободно, что меняется даже душевный настрой, чувствуешь себя словно парящим в каком-то сверхъестественном состоянии. Это и есть вдохновение, попросту — настоящее вживание в работу. В этом, я думаю, Хемингуэй был совершенно прав. Но стоит вспомнить и слова, приписываемые Прусту: книги — это один процент вдохновения и девяносто девять процентов пота.

 

 

Фолкнер всегда писал на голубой бумаге. Гете — сидя на деревянной лошадке. Достоевский — шагая по комнате. А как пишет Гарсиа Маркес?

Вот Хемингуэй, например, писал стоя. У каждого писателя, наверное, всегда есть свои причуды. Но, по-моему, все это лишь предлоги, чтобы не писать. Иными словами, человек ставит перед собой всякого рода препятствия, лишь бы не садиться писать. Мне, по крайней мере, внушает ужас мысль о том, что надо сесть за пишущую машинку. Я поглядываю на нее, кружу вокруг, говорю по телефону, хватаюсь за газету — тяну время, чтобы не остаться с машинкой один на один, но в конце концов это случается. Между пишущей машинкой и собой человек воздвигает поистине бесконечное множество препятствий. Сначала, и довольно долго, я мог писать лишь в комнате, которую называл "горячей", всегда при одной и той же температуре. Дело в том, что начал я писать в тропиках, у Карибского моря, при температуре в тридцать градусов, и мне стоит больших трудов писать о другой. Когда я приезжаю в страны, где чередуются времена года, я поддерживаю в комнате на протяжении всего года эту температуру... Кроме того, должна быть белая бумага почтового формата... Должна быть электрическая пишущая машинка с черной лентой. Исправления должны делаться только черными чернилами. Вот целый набор маленьких причуд, которые, конечно же, относятся к разряду препятствий, возводимых перед самим собой. Однажды ты говоришь себе: "Не могу писать, потому что кончилась нужная бумага, не могу писать, потому что остались только синие чернила". Идет постоянная внутренняя борьба, изобретаются все новые причуды. Я отношусь к ним со вниманием, потому что они, в конце концов, тоже часть нашей жизни, хотя борюсь с ними постоянно. Есть, однако, нечто такое, что заставляет о них забыть, — это журналистика. Журналистика обязывает тебя прибежать, сесть за машинку и писать, потому что к назначенному часу все должно быть готово, писать в гостиницу, где угодно, при любой температуре, в любых условиях.

Главной моей бедой было то, что между одной и другой моей книгой образовывался большой временный разрыв. Случалось, что, закончив одну книгу, я долго не мог приняться за другую. И рука у меня совершенно остывала, но зато накапливались новые причуды, "помогавшие" снова и снова откладывать работу. Есть вещи, за которые я мог бы взяться двумя годами раньше, а у меня эти два года уходили на изобретение поводов для отсрочек. Тогда я придумал способ, к которому теперь и прибегаю, — еженедельная, каждую пятницу, колонка для выходящей в Боготе газете "Эль Эспектадор". Колонка должна появляться неизменно каждую пятницу — это для меня настоящая пытка, никто не просил меня делать над собой такое усилие. Но это вынуждает меня писать...

Журналистика помогает писателю не только тем, что поддерживает живую искру в работе, она обеспечивает постоянный контакт со словом, а главное — постоянный контакт с жизнью. В тот день, когда писатель утратит связь с действительностью, он перестанет быть таковым. Занимаясь журналистикой, этот контакт сохраняешь, а вот литературная работа, напротив, все дальше и дальше уводит нас от жизни. Слава же вообще рвет последние нити, и если упустишь момент, окажешься под непроницаемым колпаком, навсегда лишившись способности понимать, что происходит вокруг. В подобных случаях журналистика — лучшее средство, она заставляет покинуть башню из слоновой кости и взглянуть на мир, в котором живешь. Именно поэтому я большой приверженец журналистики. Хотя, возможно, такое решение верно лишь для меня. Ведь в свое время я оставил журналистику — когда она отнимала у литературного творчества лучшие часы, отвлекая меня от основных литературных тем. Но как только с литературой все пошло на лад, я вернулся к журналистике и занимаюсь тем, что называю "идеальной журналистикой": пишу когда хочется, выбирая по своему усмотрению темы и форму. Если что-то не печатают, мне это совершенно безразлично. Да к тому же — и печатают ведь...

Источники: literra.ru , marquez.ru

увеличить увеличить bvi.rusf.ru
 
 
 
 

Ответов пока нет.

Комментàрии 


Комментариев к этой статье ещё нет.

Пожалуйста, подождите!
Комментарий: